Жизнь состоит не только из хорошего, все знают. А тезис «Нет добра и зла, есть наше отношение к факту»- вообще ошибочный. Лондонские взрывы, как ни крути – факт строго отрицательный. Тут можно только скорбеть, если нет возможности сделать что-то для предотвращения. А вот чесать языки на тему – опасно, оказывается.
Вчера были у друзей, как обычно – всё чудесно, мужчины сыграли несколько сетов в настольный теннис – море веселья и адреналина, потом белое вино, чеддер и посиделки в саду, а как зашел разговор о политике и террористах… тьфу, напасть, лучше бы о детях говорили. Жена-ирландка, муж-шотландец, оба поборники католической церкви, милые, душевные люди, стали рассуждать о терроризме. Мой муж служил в Ирландии, три года провел бок о бок с террористами, был «в проблеме», что называется, изнутри. Лондонские события принял очень близко к сердцу, потому что, по его словам, мусульманский терроризм клинически хуже ирландского стократно. И несколько замечаний друзей натурально выбили его из колеи. Но местный политес не предполагает конфронтаций и обид, просто постфактум переживаешь тяжесть самостоятельно и дружишь дальше, независимо от партий и религий. Других неприятностей тоже хватает, но настоящий мужчина держит плохое настроение и неуверенность при себе.
Большинство знакомых считает, что следующий взрыв в Англии будет в Манчестере, как уже было несколько лет назад, даже место определили единогласно – самый большой и модный торговый Траффорд-центр. Ехать куда-то по европам – страшно, мамочки. А что делать? Ну просто дальше жить, как обычно. Назло врагам. Вот мы и живем – поехали опять на пикник, потому что погоды стоят очень жаркие.
Привез нас папа на этот раз в неведомое ранее место, полчаса езды по трассе, но уголок совершенно уникальный – в парке были только белые люди (в смысле – белого цвета кожи). Я заметила это на третьем часу пребывания – как-то ужасно необычно, что нет ни пакистанцев, ни индийцев, ни африканцев, ну вообще никого – только английские семьи, зато как на подбор все странные, просто паноптикум различных степеней ожирения и дефектов фигуры. Самой стройной в парке была единственная не-европеоидная девушка-тайка, хорошенькая как куколка, с мужем-англичанином и ребеночком.
Всех этих удивительных людей я разглядывала, лежа под кустом рододендрона вблизи самой оживленной дорожки. Сначала мы устроились в тени большой липы, но когда вернулись на свою скамейку после партии мини-гольфа, обнаружили там толпу примерно из пятнадцати семей, рассевшихся вокруг нашего лагеря и уже приступивших к завтраку. Под звон челюстей мы пробрались к своим пожиткам, рядом с моей подушкой сидела толстуха с сонным взглядом и очень сильно помогала обществу – тщательно пережевывала пищу. Так тщательно, что я даже за свою подушку разволновалась – кто знает, куда может завести увлеченность процессом.
Сначала мы, конечно, никуда не двигались, уж больно хорошее место было, но по мере прибывания членов массового пикника мне становилось как-то все нехорошее и нехорошее (я категорически не переношу сборища). Несколько раз я пыталась намекнуть дорогому передвинуться метров хоть на двадцать, но упрямый дарлинг то ли не желал уступать позиции, то ли просто ленился… до тех пор, пока не подвалила старушка с тремя мопсами на сворке.
С нового места мы продолжали следить за переселением народов, но когда окончательно удостоверились, что до нас их лагерь не распространится, переключились на наблюдение людских миграций как таковых. Наблюдать людей – очень увлекательное занятие, не зря в больших городах столько много столиков кафе на улицах. В некоторых местах даже просто установлены рядами сиденья – садись и людей смотри, ну себя показывай.
Вот прошли дети мозговые инвалиды: огромный двухметровый юноша-Франкенштайн и его подружка, прямо парочка из раннего фильма про Джеймса Бонда, вот идет семья людей-желе, причудливые наплывы жира, я вздрагиваю и поминаю Босха, вот бегут милые детишки, но ссорятся так, что волосы дыбом встают, за ними тянутся их родители – груда мышц работяги-папы и ссутулившиеся мощи героини-мамы – четверо детей-погодков, охо-хо.
Жара страшная, прямо неанглийская какая-то жара. Народ радуется, выкладывает телеса под солнечные лучи, игнорируя «озоновое предупреждение». Мы режем в тени дыню…
Вова скачет с ракеткой, я потягиваюсь на своей подушке как кошка, муж крутит настройку у радиоприемника. Гул отдыхающих сливается в жужжание… Мои мужчины приносят мороженое, нам с папой в стаканчиках, Вове – на палочке. Вова ест и волнуется – не оставлю ли я ему своего, вдруг мне не очень хочется. Хочется, Вова, очень, извини, но детям много холодного в жару вредно.
Съедено и выпито все, а местной еде мы не доверяем – матерые. Папа собирает вещи, мы с Вовой идем «на дорожку» в туалет. В местный музей даже не чешемся – жарко… Вова плачет,что ему надо расписать лицо кисточками за два фунта – устал ребенок. Я обещаю дома нарисовать ему настоящего Дарта Вейдера или Пауэр Рэйнджера, а не каких-то там котиков и заек. Вова засыпает в машине… Мы едем молча. Не потому, что боимся разбудить – музыка гремит отовсюду и траффик жжикает в окна, а потому, что жарко и вообще слов не надо. Даже голову можно не поворачивать… просто иногда рука мужа касается моей, когда он скорость переключает, а я в ответ сжимаю его пальцы.
Дома я готовлю курицу с яблоками в огромной жаровне, мальчики внимательно смотрят «Ниньзя-черепашек». После ужина Вова идет в душ и в постель, я сажусь подшивать его школьные брюки в шорты. Завтра поговорю с миссис Брайен, чтобы разрешила ему в жару ходить в сандалиях, плевала я на традиции, пусть хоть католическая школа, хоть раскакая, а мой ребенок в тридцатник в черных туфлях париться не будет. Муж ужасается – школьная форма, как можно!… Можно, дорогой. И даже нужно. Мы же не Вест-Индию колонизируем, а просто в школу ходим, в первый класс.